?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry


Елена Фанайлова: Это не кризис, это п...ц

"Полит.ру" предлагает вниманию читателей совместный проект еженедельника «Окна» (приложение к газете «Вести», Тель-Авив) и обозрения «Критическая Масса» (Москва) - «Взгляд свободного художника». Книга статей Михаила Айзенберга («Взгляд на свободного художника», 1997), к которой отсылает название проекта, описывала эстетическую реальность 1970-х-начала 1990-х годов, ее главных действующих лиц, их стратегии и поэтики. Сегодня, подводя итоги 2005 литературного года, «Окна» и «КМ» предлагают обратный ракурс: сами поэты говорят о «литературном сегодня», своих и чужих стихах и новой акустике. Полностью интервью будут опубликованы в ближайшем номере обозрения «Критическая Масса» и в очередных номерах «Окон». Вопросы задавали Александр Гольдштейн и Михаил Юдсон.

Среди нынешних российских "стихопашцев", как выражался Хлебников, ваше имя, ваш "нежный авангардизм", безусловно, на слуху. А вы могли бы рассказать, как все возникло, назвать людей, повлиявших на вашу манеру составлять звуки, сочетать строчки?

Оставим на вашей совести мой нежнейший авангардизм. Мне кажется, я работаю довольно традиционно. Что до дела, то это скушная и старая история, потому что пишу стихи тридцать пять лет (ужас). Меня никто не направлял, кроме матери, но она рано умерла. Была учительницей литературы. В провинции не у кого учиться. Мои две или три попытки поговорить с местными литераторами (18 лет, 25 лет, 29 лет) заканчивались приступом тошноты и ужасом от того, что я могу быть на них хоть немного похожа.

В тринадцать лет я поклялась деревьям за школьным двором, что стану новым Пушкиным. Я брала все, что плохо лежит, как сорока, и делала своим. Русская поэзия мною основательно обокрадена. Полагаю, кое-что мне удалось вне зависимости от моей вполне банальной любви к Апухтину и Некрасову, Мандельштаму и Гумилеву, Кузмину и Хармсу, список бесконечен. Его хронологически замыкает пара вполне здравствующих товарищей. Как действующую литературную фигуру меня легитимизировал в начале девяностых редактор рижского журнала «Родник», прозаик Андрей Левкин. Справедливости ради следует сказать, что он же какое-то время влиял и на манеру составлять звуки.

Сегодняшняя ваша журналистская поденщина на радио «Свобода» позволяет выращивать стихи, или они растут сами по себе?

Если бы я не занималась журналистской поденщиной, я бы не увидела многих городов бывшей Советской империи, людей, событий, в частности, не побывала бы в Беслане, а это дорогого стоит. Не приобрела бы совсем не связанную с персоналити оптику. Я не слишком дорого ценю право писать стихи, есть работы поважнее, стихи – это естественная функция моего организма, а с этим я уж как-нибудь справлюсь, ведь не гадим же мы прилюдно? Моя работа на радио «Свобода» дает мне фантастическую энергию, позволяет оставаться наблюдателем, а не участником событий физиологически противных, типа тусовки русских писателей во Франкфурте, позволяет общаться с умнейшими и страннейшими людьми. Если бы не работа на радио «Свобода», я оставалась бы провинциальной пиздострадалицей с демоническими амбициями, очкастой крысой с почасовой оплатой в университете, алкоголичкой-неудачницей.

Что, по-вашему, включает в себя понятие "современная литература" (в частности, русская)? Просто ли это совокупность художественных текстов, созданных "здесь и сейчас", или это (как в современном искусстве) - особый склад эстетического мышления, в значительной степени разорвавший с традицией?

Меня современная литература не интересует. Простите, это не кокетство. Не так давно я вообще бросила читать художественную литературу. Меня еще интересуют современное кино, причем в массовом его варианте, и изобразительные технологии. (Смыкаются они в таком шедевре масскульта, как «Город грехов».) Меня интересует жизнь, история, формообразование, трансформации социальной энергии, за этим я еще могу как-то следить, да и то еле успеваю. Меня интересует смысл. Современная русская литература этим не занимается. Она являет собою низкотехнологичное устаревшее устройство с низким КПД для удовлетворения мелких амбиций.

Современной русской литературе хорошо бы хоть на два процента понять вашу тонкую мысль: что она уже давно обязана осознать себя в сфере contemporary art. Михаил Айзенберг недавно в интервью разъяснил нам, что никакого кризиса в российской поэзии не наблюдается. А как по-вашему? Могли бы вы назвать имена тех, кто ныне наиболее интересен?

Кризис, и чудовищный. Он пока, может, и не наблюдается невооруженным глазом, но скоро, очень скоро сделается очевиден. Если рассматривать поэзию как аутическое бормотание утонченных организмов и ремесленное умение – тогда да, поэзия с конца девяностых годов поднялась на невиданные высоты, незаметные, впрочем, почтеннейшей публике. Пишут много и грамотно, читать не хочется. Русская поэзия никуда не двинулась, не изобрела нового инструментария со времен Серебряного века и обэриутов. Концептуализм из инструмента ментальной революции быстро превратился в девичью игрушку. Поэтам не стоит обольщаться и возноситься, а следует смиренно помнить, крошки с чьего стола мы доедаем.
Сегодня наблюдается тяжелейший кризис смыслов в русской не только поэзии, а тотально, во всей русской идеологии, в поле смыслообразования, не говорю уж о философии, которой у русских просто нет. Поэзия - один из важнейших инструментов смыслообразования, антропологический инструмент. Страна Россия переживает чудовищный антропологический и онтологический кризис. Поэзия обязана не только это вяло констатировать, но и найти способ довести до сознания безмозглых современников, что дела обстоят более чем неважно. Современники, затраханные социальными катаклизмами-катастрофами и собственными иррациональными страхами, не хотят слышать ничего дурного, а хотят успокоительного, и я их понимаю, но не оправдываю. Тот, кто заставит их слушать, окажется на пиру в Валгалле. Что-то я такого певца не наблюдаю окрест. Это не кризис. Это пиздец.

А наиболее интересен мне жест Сергея Круглова, блестящего, невероятного поэта, жителя Минусинска, в возрасте тридцати, что ли, лет, ушедшего в монастырь. Очень изящно. 

Кого из прозаиков, возникших в русской литературе в последние годы, вы сочли бы достаточно ценным ее приобретением?

В последние годы я не нашла никаких ценных приобретений. В старые, то есть девяностые годы это были Левкин и Гольдштейн, которых я обожала прямо-таки до слез. Сейчас я читаю Лимонова, Пелевина и Сорокина.

Ходасевич утверждал,что национальность литературы создается языком и духом, а не территорией и бытом,и называл Москву (правда, советскую) "литературным захолустьем". А как вам сегодняшняя литературная Москва (после Воронежа и Петербурга - о них бы тоже)?

Россия – чудовищно провинциальная страна, которая сама себя боится, перелицовывает чужие тряпки, везет в Москву стареющих знаменитостей, а в бутики – прошлогодние итальянские модели. Еще раз: пока здесь не появятся самостоятельно мыслящие люди, ни о какой литературе говорить не придется. Нужно обладать смелостью, бескорыстием и умом, чтобы научиться хоть что-то произносить в стране, где снова идут политические процессы. Я не имею в виду узкопартийные и политические высказывания. Персональная свобода едина во всех проявлениях, для меня это вопрос эстетики.

Русские литераторы – это сборище уродов. Города конкретные здесь ни при чем. Московские уроды сытнее едят и мягче спят. Провинциальные – огорчаются, бедные, что их не допускают к кормушке. Питерские еще не решили, хотят ли походить на Лондон и Амстердам, или гундеть, какая Москва гадкая.

Всякое литературное поле дробится на наделы, покосы, школы, классы, группу, продленку, компании, множества. Насколько применимы подобные подобные градации к вам - привлекаетесь, состоите, примыкаете?

Дима Кузьмин выдумал «воронежскую школу» с участием Александра Анашевича и Кости Рубахина. В начале девяностых ездила в Питер, дружила с авторами «Митиного журнала», и сейчас дружу по мере сил с Драгомощенко, Секацким, Скиданом. В Москве приятельствую с Рубинштейном, Айзенбергом, Дашевским, Гуголевым, Степановой. Несколько лет пишу рецензии для Глеба Морева, сначала для его питерского журнала, теперь для «КМ». Очень нравятся Гробманы, оба. На радио «Свобода» работали и работают несколько не последних литературных фигур. Изящные и парадоксальные люди мне нравятся, с ними раскланиваюсь. Я не люблю говорить о литературе, меня больше интересуют собеседники из других родов войск, потом, я привыкла жить одна, поэтому школы и компании не кажутся мне лучшим способом провести свою жизнь. При словах «литературная школа» я вообще хватаюсь за пистолет. Последний человек, имевший право на подобное словоупотребление – Виктор Шкловский.

Ваше отношение к институту российских литературных премий? Это "гамбургский счет" или "бульдоги под ковром"?

Какова страна, таковы ее герои. Ни то, ни другое. Это премии государства Буркина-Фасо. Потемкинские деревни. Какие бульдоги? Крысы, в лучшем случае.

Единственный приличный жест в пространстве официоза за все годы – букеровская премия Рубену Гальего, потому что председателем жюри в тот год оказался Яков Гордин, охотничий спаниель.

Как поживают "толстые" литературные журналы сегодня, когда "час Сороса" минул? Чей эон грядет - Госкомиздата, Государя?

И Г, и Г поднимают веки, только когда им в задницу втыкают булавки. Грядет, как вы изящно выражаетесь, эон Интернета и пиара. На деньги недр. С поправкой на русскую глупость и агрессию.

Толстые журналы, хоть и печатаюсь в одном из них, читать не в состоянии. Это пространство физиологически выталкивает. Или требует моего внимания, кое сейчас дарить кому попало я не в силах. Ничего поживают, несмотря на отсутствие Сороса, у них по-прежнему бывают фуршеты.

Возникновение таких агрессивных литкодл, как "Группа 17" во главе с Петром Алешкиным ("сверхновые реалисты") - это отражение настроений и лакмус процессов, происходящих в России?

Я не знаю, кто это. Обращаться к интернету не хочу. Все есть отражение процессов, а как же? Тут реальные фашисты развлекаются, не до литературных.

Кого вы знаете (кто симпатичен) из русской литературы вне метрополии?

В Израиле – уже назвала «Зеркало» и его авторов. Ну, кто мне мои коллеги Вайль и Генис, Померанцев и Юрьенен, Митя Волчек? Парщиков, который сейчас живет в Кельне? Сережа Тимофеев в Риге? Саша Петрова в Риме? Они мне близкие родственники, а не литераторы вне метрополии.

Елена Фанайлова – поэт, критик, журналист. Автор книг “Путешествие” (1994), “С особым цинизмом” (2000), “Трансильвания беспокоит” (2002), “Русская версия” (2005). Жила в Воронеже, с 1999 года живет в Москве. Сотрудник Радио Свобода с 1995 года. Лауреат Премии Андрея Белого (1999), премии “Московский счет” (2003).

Фото: Дмитрий Кузьмин, www.vavilon.ru.

02 декабря 2005
 
 
 

Latest Month

Апрель 2015
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Метки

Разработано LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow