http://magazines.russ.ru/slo/2001/1/mv4.html

По-моему, именно архитектура придает городам ореол; все другое — стиль жизни, даже и ландшафт и климат в каком-то смысле производны от нее. Вильнюс — город барочный. Но барокко обычно требует пространства, расстояния, перспективы; города в эту эпоху строились уже по-современному. Вильнюсское барокко — это барокко на средневековой канве; ведь сама сеть уличек средневекова, все здесь криво, стиснуто и запутано. Над этим лабиринтом вырастают мощные купола и башни родом из совершенно другого столетия. Ничто здесь не является в целостности: какие-то части костелов, косые крепостные стены, перерубленные пополам силуэты маячат из-за угла; среди сырых и грязных коридоров вдруг устремляется в небо великолепная белая колокольня Св. Иоанна, либо открывается небольшая классическая площадь. История города и национальные отношения в нем — ровно такая же путаница. Впрочем, Ты это отлично знаешь. В мои школьные годы половина этого Вильнюса стояла в руинах, однако все костелы каким-то чудом уцелели. Артиллерийский огонь уничтожил одну из двух прелестных башен Св. Екатерины — впрочем, потом восстановили и ее. Разумеется, советские власти позакрывали большую часть костелов, устроили там склады бумаги и водки; потом — с переменным успехом — иные костелы были превращены в музеи; но во всяком случае их внешний вид сохранился. Город с давних пор очень сросся со своей почвой: в ясный день хорошо видно, что линии фронтонов отражают линию окрестных лесистых пригорков, или может быть это она отражает их. Ты когда-то писал, что облака над этим городом — тоже барочны; Ты прав.
Я бы не хотел задерживаться на барокко. В Вильнюсе можно найти все европейские стили (за исключением романского), и к тому же хорошего качества. Смешение их поистине удивительно, хотя стили сосуществуют без труда. В школьные годы я этим интересовался,, в общем, всерьез. Я знал не только все вильнюсские здания, но почти каждое окно и колонну. Это помогло мне разобраться в архитектуре — во всяком случае, лучше, чем в других искусствах; я развил некое зрительное, пространственное воображение (музыкального, к сожалению, у меня нет). Нас было несколько приятелей с архитектурными склонностями: мы могли часами забавляться, отгадывая стили, века, даже десятилетия, или перечисляя по памяти разные вильнюсские курьезы. В этом очень помогала книга Николая Воробьева, изданная в 1940 году. Профессор Воробьев после войны эмигрировал в США и там покончил с собой (его милая дочь живет в Нью-Йорке, я ее совершенно неожиданно встретил в первый день в этом городе). Его книга, опубликованная только по-литовски — нечто вроде вильнюсского Рескина или Морриса. Потом я видел много городов, и “вильнюсская болезнь” у меня как бы прошла. Однако признаюсь, что в самые худшие дни своей жизни, уже взрослым, я просто шел во двор Скарги, на площадь перед Св. Анной или перед Св. Терезой, стоял и смотрел; и это помогало всегда.
Нечто подобное я нахожу сейчас в Италии: топографически Вильнюс очень похож на Рим. В нем даже сохранился — так же, как и в Риме — слой языческих памятников. Расскажу маленькую историю. Перед войной группа литовских студентов-туристов объехала Европу; один из участников весьма красноречиво описал свою поездку. В его описании можно найти следующую фразу: “Мы приехали во Флоренцию: город замечательный, вроде Вильнюса, хотя и похуже”. Смешнее всего, вероятно, то, что я с ним почти согласен. Во всяком случае, Флоренция и Вильнюс находятся в одной культурной области, принадлежат к одному и тому же миру. Россия — совершенно другой мир, за исключением разве что Петербурга; но Петербург — это сложное дело. Что касается Тарту или Таллина — по-моему, у них с Вильнюсом мало общего (если забыть их общую беду): скорее уж это Европа скандинавского толка.
Достаточно рано я начал воспринимать вильнюсскую архитектуру как знак. Она о чем-то говорила и ставила какие-то требования. Это было высокое прошлое посреди странного и ненадежного настоящего, традиция в мире, внезапно лишенном традиций, культура в мире не-культуры. Не будем скрывать — культура в значительной степени польская. Но также итальянская, немецкая, французская; прежде всего христианская (это я понял позже). Ты говоришь, что для Тебя Вильнюс — возможность нормальности. Для меня он никогда нормальностью не был. В детстве я очень сильно, хотя и неясно ощущал, что мир вывихнут, опрокину, искалечен. Позже стал думать (в сущности, думаю и сейчас), что живем мы уже после светопреставления, что, впрочем, не снимает с нас никакой ответственности. В моем Вильнюсе существовали только анклавы, дающие некоторое представление о том, исчезнувшем, нормальном мире. Разумеется, нормальность вообще — дело относительное, и я подозреваю, что человеческая жизнь никогда не складывается обычно; каждый время от времени мечтает об этой нормальности, однако это просто среднее арифметическое, не совпадающее с фактами. А в наше время самые невероятные судьбы, быть может, случаются чаще всего — они-то и есть норма.
Недавно я прочитал эссе Томаса Манна: “Любек как форма духовной жизни”. Автор его говорит о спокойном, достойном мире, всегда стремящемся к среднему пути; в этом мире важны такие категории, как разум, долг и дом. Вот это как раз переменилось. Эти категории нам уже не даны “изначально”, по традиции; они могут быть только заданием: то есть, мы должны дорастать до осознания долга, до разумной и достойной жизни, до какого-то собственного, немеханического места если не в пространстве, то во времени, и дорастать с большим трудом, всегда считаясь с возможностью поражения. Это прежде всего следствие тоталитарных режимов двадцатого века. Один из этих режимов явился именно на умеренной родине Томаса Манна, но это отдельный вопрос.

(...)
Надежда Мандельштам любит игру, которую выдумала сама: предлагает каждому назвать десять по-настоящему образованных (и нестарых) людей в Советском Союзе. Выясняется, что таких только двое: один — лингвист, а другой — специалист по византийской культуре. Тогда Надежда Яковлевна открывает их секрет: оба много болели в детстве и не ходили в советскую школу. Мне такое счастье не выпало. Но если я получил какое-то образование, то получил в тот год. Университет мне дал только элементарные знания в области литуанистики (притом, многие ее сферы остались для меня недоступны); кроме того, я там познакомился с Марксом, о чем, впрочем, не жалею, и немного занимался классической филологией. Мы с приятелем даже разыскивали какого-либо раввина, чтобы нас обучил древнееврейскому языку, но разве найдешь раввина в послевоенном Вильнюсе? Во всяком случае оказалось, что можно чему-то научиться. Можно плыть против Ниагары лжи и ненужной информации и даже выплыть, только никого нельзя тащить за собой: каждый должен проделать это сам. Здесь я признаюсь, что кроме Вильнюса меня формировала Москва, очень интересный город, ибо, как говорит Зиновьев, там найдется все, что угодно для души: католики и буддисты, авангардисты и диссиденты, математики и девушки получше парижских. Правда, большинство этих девушек теперь уже именно в Париже. Или в Лондоне. Но шутки в сторону, Москва — это серьезный опыт.
; но некотУ меня есть один типичный советский изъян: я не говорю ни на одном иностранном языке (кроме русского и польского), даже теперь, в Америке, английский мне дается с трудом. Читаю, правда, на нескольких, но, кажется, в этом кругу пассивного владения языками и останусь, а это меня сильно раздражает. Но на что, собственно, языки советскому человеку? Иностранные книги ему доступны в смехотворно малых количествах, периодика вообще недоступна, о путешествиях лучше умолчим. Тем важнее для меня оказался польский язык; и не для меня одного. Я знал с десяток людей, для которых он тоже был окном в мир. Многие годы мы собирались в польском книжном магазине на “Гедиминке”; в наши руки попадали и такие книги, которых в том магазине не было, например, Твои. Мы спорили и шутили по-польски, отчасти чтобы избежать нежелательных слушателей, отчасти из снобизма, отчасти из любви к польскому языку, ибо ему были многим обязаны.
Здесь я подхожу к проблеме литовско-польских отношений. Вражда между нашими народами мне кажется чудовищной глупостью, и я хотел бы думать, что мы ее преодолели. Полагаю, что значительная, вероятно, большая часть молодого поколения литовцев не испытывает к полякам никакой неприязни. Скорее всего это взаимно. Может, где-то и сохранилось чувство польского превосходства, аристократизма, а может и нет. Над нами прокатилась такая эпоха, что старые споры кажутся несущественными. Но все же вопрос, пожалуй, немного сложнее.
Национальное самосознание в Литве развилось достаточно поздно, с большим трудом и именно в оппозиции к Польше. Влияние польской культуры, особенно после Люблинской унии (1569), было огромным и, по-моему, в общем положительным, хотя здесь практически ни один литовец со мной не согласится. Без Польши мы бы многого не знали, в том числе, вероятно, и понятия политических прав. Да и в нашем национальном возрождении слышались типичные польские обертоны, то сарматские, то мессианские, только эти модели парадоксальным образом оборачивались против польского культурного влияния. Все было наоборот: король Ягелло[24] — предатель, Януш Радзивилл[25] — герой и так далее. Нация должна была стать на собственные ноги. А делала она это иногда неуклюже, впадая в детские комплексы, что нетрудно простить, ибо оно поначалу случается с каждым. Комплексы, однако, держатся невероятно долго и становятся балластом. Ты говоришь о злопамятности поляков. Злопамятность литовцев, по-моему, еще сильнее, ее хватает на несколько сотен лет. Мы даже этим гордимся, хотя стоит ли? Помним, что польское культурное (и социальное) господство в Литве в восемнадцатом веке стало угрожать нам утратой языка и собственного исторического пути. Добавь к этому болезненное чувство национальной второсортности, которое накапливалось столетиями; из этого непременно рождается мания величия в сочетании с манией преследования. Легко над этим смеяться, хотя у народа в таком положении являются и здоровые амбиции. Сам я ни в малейшей степени не испытываю чувства национальной второсортности; молодое поколение литовцев от него освобождается, так как Литва теперь, единицы; но многим захотелось “отстоять честь нации”, как будто что-нибудь можно отстоять умалчивая факты, искажая их и сваливая вину на немцев, а то и на самих евреев. Это только обнажало комплексы и не вполне чистую совесть. Так вот, для меня, человека с той стороны, это было совершенно непонятно. Видимо, там мы уже преодолели этот комплекс. Мы знаем несколько аксиом. Прежде всего: ни об одном преступлении не надлежит молчать. Во-вторых, коллаборационисты были и есть, иногда в меньших, иногда в больших количествах, в зависимости от исторических условий, но не существует коллаборационистских наций. В-третьих, антисемитизм и советизация — это примерно одно и то же. Страшная потеря для литовской культуры, что все следы еврейского Вильнюса ликвидированы, даже то, что можно было сохранить; и страшный позор, что о замученных евреях даже не говорят, вспоминают только “ни в чем не повинных советских граждан”. Если человек разобрался в этих простых вещах, это ему очень помогает при решении литовско-еврейских конфликтов и при установлении сотрудничества. Антисемитизм в Литве (кроме официального) сейчас ослабел, может быть даже вымирает. Конечно, еврею видней, но я слышал об этом и от евреев.
Та же модель работает при улучшении литовско-польских отношений, даже и литовско-русских, хотя разница между тремя ситуациями существенна. Вопрос о “литовском” и “польском” исторически отчаянно запутан, потому что сами понятия “литовец” и “поляк” менялись в ходе столетий. В одном смысле литовцы — Мицкевич и Сырокомля[28], в другом — Виткацы[29], Гомбрович, да и Милош, в третьем — Пашкевич и Довконт, в четвертом — современный литовский писатель, а Оскар Милош даже в пятом. Ясно одно: наши нации связаны и даже как-то не могут обойтись друг без друга. Становясь современной нацией и государством, Литва должна была подчеркивать, что отличается от Польши. Теперь уже не надо делать на этом упор, потому что это и так очевидно; и, конечно, не надо переругиваться, потому что ругань только режиму на руку, — об этом я уже говорил. Ты упомянул, что литовский национализм был по природе своей судорожным и ограниченным; может, не всегда, потому что были попытки диалога с поляками, на которые, кстати, следовал ответ: “ни в коем случае”[30]; были разные неожиданные сближения, в том числе семейные и личные; но я согласен, что там было предостаточно фанатизма и обычной обезоруживающей глупости, что типично для всякого национализма — французского, фламандского, может даже ретороманского, Бог его знает. Многие, пожалуй, скажут, что малым нациям это легче простить; но во всяком случае мы не можем прощать это себе сами. Но здесь я говорю скорее о делах минувших. Точно так же и “Центральная Литва”[31] — уже плюсквамперфект. В прошлое отошли мечтания “местных” о федерации: ведь сейчас в Литве уже нет “местных”, сам факт их существования был для меня новостью, что, может быть, не делает мне чести; но я согласен, что в их программе были ценные идеи, которые стоит помнить. Решение по примеру финско-шведского было бы хорошим делом, хотя сейчас это, по-видимому, уже нереально. То же относится к литовской литературе на польском языке (хотя, пожалуй, такая литература в некотором смысле существует: я бы включил в нее, например, Твою “Долину Иссы”). Но прежде всего мы должны учитывать реальную современную обстановку; а реальная обстановка — это двести тысяч поляков вокруг Вильнюса и двадцать тысяч литовцев в Польше, вокруг Сувалок. Среди них уже нет аристократии, почти нет интеллигенции; это рабочие и крестьяне, люди, растоптанные режимом, но имеющие право на человеческую жизнь. Меня возмущают притеснения литовцев в Сейненском округе[32], особенно потому, что это делает польская Церковь, имеющая столько заслуг. Но если когда-нибудь начнется принудительная, недобровольная литуанизация в Вильнюсском крае (сейчас она не имеет места — ее заменяет русификация), то я буду первым, кто скажет “нет”. И, надеюсь, не единственным.
Ты прав, когда говоришь, что за фасадом официальной лжи во всей Восточной Европе легко найти национализмы. Это амбивалентная, но очень опасная сила. Вся ценность мировой культуры — в многообразии традиций и языков; но когда язык и происхождение оказываются амулетом, спасающим во время резни, то я уж предпочел бы оказаться среди зарезанных. Гуманизация национальных чувств — дело первой важности; а следовательно, что-то надо для нее делать в меру сил.
Томас Венцлов 1978 Перевела с польского А.Израилевич

Страсбургский суд оценит законность «прослушки» в России

Европейский суд по правам человека рассмотрит жалобу петербуржца Романа Захарова, оспаривающего законность внесудебного прослушивания телефонов спецслужбами. После проведения предварительной экспертизы, секретариат суда признал жалобу допустимой и должен направить соответствующие уведомления правительству России.
Об этом журналисту «Фонтанки» сообщил Борис Грузд из адвокатского бюро «Юрий Шмидт и партнеры», представляющего интересы заявителя.
В 2003 году корреспондент Фонда защиты гласности Роман Захаров подал иск к крупнейшим действующим в Санкт-Петербурге сотовым операторам. Он потребовал отключить оборудование, позволяющее третьим лицам прослушивать телефонные переговоры и получать сведения о них без предоставления оператору связи соответствующих, предусмотренных законом, документов. Такая хитрая формулировка позволила в суде утверждать, что принятие иного решения допускает внесудебное прослушивание телефонов.
Однако Василеостровский районный суд отказал в иске, так как Захаров не доказал факт нарушения его прав (то есть того, что его телефон прослушивался ФСБ), а установка оборудования системы оперативно-разыскных мероприятий (СОРМ) сама по себе, по мнению суда, не нарушала тайну связи заявителя. Городской суд подтвердил законность данного решения.
По мнению правозащитников, проблема внедрения СОРМ в России кроется в технических требованиях, которые утверждаются Минсвязи и де-факто засекречены. Они обязывают всех операторов связи предоставить бесконтрольный доступ с устанавливаемого в ФСБ удаленного пульта к каналам и базам данным, позволяя получить любую информацию и слушать любого абонента.
Более того, по словам адвоката заявителя, в одном из уголовных дел «Мегафон» представил следственным органам кассету с записью разговоров подозреваемых, которые они вели до момента получения судебного решения на прослушивание их телефонов.
Напомним, что в 2000 году Верховный суд России удовлетворил заявление петербургского журналиста, обязав операторов связи раскрывать тайну связи только по судебному решению.
Однако, в этом году та же инстанция отклонила жалобу о незаконности приказа Минкомсвязи, допускающего бесконтрольный доступ спецслужб к почтовым отправлениям. Кроме правозащитников, против такого документа возражала Генеральная прокуратура России и уполномоченный по правам человека Владимир Лукин, но суд счел документ носящим «технический характер».

http://www.fontanka.ru/2009/12/07/067/
Ранее по теме:

Суд разрешил смотреть почту без суда

http://www.dokst.ru/node/1118

Центр документации (ЦД) – научно-исследовательcкое учреждение при Объединении Саксонские мемориалы в память жертвам политического террора, г. Дрезден.Диапазон исследовательских работ охватывает аспекты:

• истории сопротивления и репрессий во время национал-социалистического режима в Германии, истории Второй мировой войны и послевоенного времени
• истории Советской зоны оккупации (СЗО)
• истории Германской Демократической Республики (ГДР)

При этом исследования не ограничены историей Вольной земли Саксония или её территорией, а распространяются на Германию в целом и частично на другие европейские страны.

Отдельные темы исследований:

• выяснение судеб бывших советских военнопленных и помощь их родственникам в получении информации об этом
• выдача справок об интернированных и осужденных советскими органами юстиции в послевоенное время гражданах Германии, частично также о немецких военнопленных Второй мировой войны

Помимо этого, на основе закона Российской Федерации «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года заинтересованные лица могут в Центре документации (ЦД) получить помощь при оформлении обращений о пересмотре дел на осужденных немцев, а также обращаться за справками в отношении этой группы лиц.
О результатах своей научно-гуманитарной деятельности ЦД информирует общественность в форме соответствующих публикаций.
Центр документации по большинству указанных вопросов тесно сотрудничает с рядом партнеров в Германии и заграницей.

Руководителем Центра документации при Объединении Саксонские мемориалы является д-р Клаус-Дитер Мюллер.

Почему доблестные разведчики не могут создать липовый ЖЖ давнего происхождения, чтоыбл выглядеть правдоподобно, Шлют мне три комментария, созданные друг за другом с одного айпи адреса, с созданных только что журналов и пишут Исламабад Пакистан. Мне можно много чего приписать, но, простите, владельцы холодных сердец, чистых рук и чего-то там еще, я не имею никакого отношения к тому, что бы вам хотелось. Я понимаю, год к концу и папка должна пухнуть от доносов и слодной аналитическйо работе по поимке врагов родины. Вы ошиблись адресом. Враги не здесь. Здесь - я.

Никто (почти никто) из тех, кто обменивается на контактах и фейсбуках приветами и ведет бухучет друзей, не вздрогнет и не потянется к телефону, когда вам будет хуево. Это же стоит денег и голос нужен искренний. Никто не подарит вам свою почку или глаз, но все красиво опишут свои чувства и соболезнования после ваших похорон. И даже 500 рублей будет проблематично занять у ваших друзей в реальности. И даже на миску чая в иных случаях не попадете. Перед смертью вы вспомните не этот список и беспокойство ваше будет не об этих людях, в лучшем случае вы пожелаете им всего хорошего(если вспомните), а о ваших детях. И никто, ни одна сволочь никогда не будет ждать вас так, как ждут вас (без подарков и прочего приятного довеска) как ваш ребенок или родители. Даже не браться и сестры. или жена, муж. или какой-нибудь "мойдруг". Только ваша плоть, зависимая от вас. Поэтому, грош цена всем вашим дружбам и фейсбукам с контактами. Разведке удобно. Мне - нет. раздражение от фальши.

«Чукча – это Я» 14 мая в Петербурге умер Юрий Рытхэу. Дед-шаман дал ему настоящее шаманское имя, Рытхэу переводится как «Никто» или «Неизвестный». Не связанный местом и временем, он легко и свободно перемещался из одного языка в другой, из речи в письмо, из культуры в цивилизацию. Его произведения – самый полный путеводитель по исчезающей под натиском Истории, скрывающейся в своем «времени снов» Чукотке. Его книги не памятник, не архив воспоминаний, а живой, огромный, другой мир. О человеке и писателе говорят его дети, друзья, коллеги. В их воспоминаниях талантливый, обворожительный, умный и все еще живой Рытхэу. ФОТО >> РЕГИОН 87 ИЛЛЮСТРАЦИИ >> АННА КАУЛИНА	ПАМЯТЬ ____ Имя и дело Рытхэу
Сергей и Александр РЫТХЭУ, сыновья писателя «По-другому свою жизнь он не представлял» О детстве Александр. В нашей семье из пяти человек русской была только мама, остальные – чукчи, по крайней мере, по паспорту. Старший брат – чукча Серега, средняя, сестра-чукчанка Оля, младший сын-чукча я. Сергей. Папу, начиная с детства, мы не так уж часто видели, нашим воспитанием больше занималась мама (Галина Рытхэу). Когда отец работал, печатал на машинке, не дай бог кто-нибудь войдет в его кабинет. А потом он читал безумное количество книг. По-моему, он мог работать и без гонораров, но так как без денег невозможно жить, он зарабатывал их и отдавал семье. Мама была его тылом. Когда мамы не стало – это был крах. Постепенно папа начал снова писать, и это его спасло. Благодаря этому он смог прожить еще какую-то часть своей жизни, причем плодотворно. О Чукотке Александр. Он очень любил свою землю, свой народ. Папа уехал с Чукотки в 16 лет, но успел запомнить все детали, быт, народное творчество, просто жизнь. Сам он практически никогда не рассказывал о своих корнях, родственниках. Все, что мы знаем, мы знаем из его работ (в книге «Последний шаман» Млеткин – это действительно его дед-шаман). Одна из редких историй, рассказанных им самим, – это история про бабушку. Он как-то приходит со школы и говорит: «Бабушка, мы тут проходили Дарвина, и он говорит, что все мы произошли от обезьян, это правильно?» А бабушка спрашивает: «А кто этот Дарвин? – Англичанин – Так то англичане произошли от обезьян, а мы, чукчи, от китов!» У чукчей гордость колоссальная. Сергей. Каждый год, хотя бы раз, он обязательно туда возвращался. И даже в пожилом возрасте, когда ему было уже тяжело, все равно летал. О работе отца Сергей. У него был по-настоящему строгий распорядок дня. Он ложился очень рано, а вставал еще раньше. Сначала по утрам делал пробежку, потом, когда уже не мог бегать, он ходил вокруг Смольного, прогуливался и потом садился за стол и писал. По-другому свою жизнь он не представлял. Писал он очень много, работал с черновиками. Получалось у него или нет, знал по-настоящему только он. Александр. Огромный запас творческой энергии был еще не реализован. Не было такого, чтобы он взял и сказал: «Писать больше не о чем, все написано». А маму вообще можно назвать полноправным соавтором. Не потому что она умела писать, она не была литератором, но она давала ему стимул и всегда поддерживала его. Сергей. Первый его литературный успех связан с переводами (перевел на чукотский Пушкина, Лермонтова). Его даже выдвигали на какую-то премию, которую он не получил. К бумажно-металлической славе папа относился спокойно, никогда не участвовал в обычных для писательской среды склоках. Он жил своей отдельной жизнью. А последний его литературный успех был связан с Америкой. Он очень гордился тем, что ему удалось выйти на этот рынок. У него выходили книжки везде, где только возможно, вплоть до таких экзотических стран, как, например, Индонезия. Александр. Последняя, неопубликованная его работа «Моржовые зубы» находится в редакции издательства «Звезда». Сначала отец хотел назвать это произведение «Дорожный лексикон от «А» до «Я»». Там на букву «А», например, идет слово «арбуз»: «в чукотском языке такого слова нет, даже аналога», и начинает рассказывать какую-нибудь историю про себя и арбуз. Можно читать в любом порядке, это такие самостоятельные рассказы. Книга будет обязательно напечатана, и вы получите огромное удовольствие.
	Леонид ВАЙСБЕРГ, доктор технических наук, гендиректор научно-производственной корпорации «МЕХАНОБРТЕХНИКА» «Мы его знали не только по книжкам» Каким-то фантастическим образом (хотя мы с женой Натальей знали Рытхэу всю жизнь – Наташа работала в Союзе писателей) мы вдруг получили преференцию от Господа: мы попали в этот дом и могли в любую секунду зайти друг к другу в гости, пообщаться абсолютно по-свойски. Мы его знали не только по книжкам, мы почти 15 лет были соседями, дружили. Интересная деталь – многие, когда с ним знакомились, говорили: «А… Рытхэу – это «Алитет уходит в горы». Он даже не огорчался: просто не понимал, почему его путают с писателем Семушкиным. Правда, последние 5–7 лет я уже не встречал такой реакции. Временами у меня складывалось ощущение, что он сидит и вообще ничего не делает. Просто бродит по двору, потом раз – новая книжка появилась. Рытхэу ни разу не сказал нам: «Я не смогу сегодня выйти из дома, работаю». Возможно, он проделывал какую-то каторжную работу, но он этого не демонстрировал публично. В 1990-е годы произошел интересный момент: вдруг вместе со страной рухнула писательская организация, литфонд, все «кормушки» и многие оказались не у дел. Рытхэу же сидел и работал, никогда он не ходил с просьбами и декларациями, не втягивался в политику. В каком-то смысле он был рыночный человек, каким-то чукотским чутьем он знал, что если у него будет продукт, он прокормится. Он один из немногих питерских писателей его поколения, который оказался востребован на Западе, все сгорали от зависти. В 1990-е годы Рытхэу стал успешным писателем европейского уровня. Литературный агент в Европе (с кем он общался на английском свободно), организовывал для него замечательные промоутерские туры. В каждом городе и городке, куда они приезжали, была своя аудитория, и публика знала, кто сейчас перед ними выступит. Это не был эмигрантский писатель, к нему на вечера приходила не только русскоязычная публика. Если бы вы меня спросили, что нужно взять и прочесть, чтобы составить представление о Рытхэу как писателе, я бы порекомендовал «В зеркале забвения». Это одна из самых заметных его книг, здесь философия его жизни, его судьба. Пять лет назад он схоронил жену Галину Петровну на кладбище в Комарово и, конечно, был безутешен. Он рыдал на похоронах и единственное, что мог говорить, какая она была красивая. Он вел себя как герой своего романа за несколько лет до этого, как будто знал, что будет дальше. Это время он прожил как подпиленное дерево.
Андрей ЯКОВЛЕВ, заслуженный художник России Мой лучший тумгытун (чук. «друг») Наши пути с ним не могли разминуться по жизни, и здесь нет никакой мистики, все вполне объяснимо. Рытхэу приехал в Ленинград со своей косы Уэленской и здесь обрел писательскую судьбу. А у меня произошло наоборот: я в те же годы отсюда уехал на Чукотку, где нашел свою тему. Мы были единомышленники, Юра Рытхэу мой лучший тумгытун (друг). Каждый день нашей встречи начинался с чукотского приветствия «етти» - «ты пришел». Каталог к первой очень важной для меня выставки в Ленинграде, приуроченной к моему 40-летию, я попросил его предварить небольшим вступлением. Это тоже небольшой рассказ, написанный блестяще, который он так и озаглавил «Да, я пришел!». Это по существу был мой сертификат качества, подписанный авторитетным человеком, который я использовал потом, с его позволения, не единожды. С его именем, с его произведениями у меня связано именно «Етти!» - «да, ты пришел!». Это был человек удивительного склада, он как-то умел организовать вокруг себя пространство (он говорил тихо, таким шуршащим голосом), но заставлял себя невольно слушать. У него, как у представителя народа, не так давно обретшего письменность, талант рассказчика был в крови. Мне казалось, что в этот момент происходила работа: он на слушателях отшлифовал будущий рассказ, сюжет, страницу. В его романах, столько живых людей, которых я знал, когда жил на Чукотке, они были персонажами моих работ. Он так же, как и я, избегал какой-то нарочитой экзотики, привлекательной при поверхностном взгляде. Ведь книги его переводят на десятки и сотни языков мира не ради экзотики, самое главное – это живой, естественный гуманизм, проповедь людского счастья, любви, доброты. Сам он обладал потрясающим (как больно о друге говорить в прошедшем времени) юмором, добротой, которая распространялась на всех. Человек он был необыкновенно красивый. Когда Юра входил в какое-то общество, взоры невольно устремлялись к нему: на нем всегда был элегантный костюм, платок торчал из кармашка пиджака, элегантный шарфик - настоящий денди. Но также уверено чувствовал себя на Чукотке в своей одежде: нерпичьих штанах, камлейке, торбосах. Он знал себе цену, в этом было его достоинство, но он никогда не пытался сыграть на этом. Нет, никакой суетности. Жизнь идет, как идет. Русский бы сказал, что на все воля божья.
	Вячеслав БУХАЕВ, архитектор, член-корреспондент Российской академии художеств «Его мастерство сравнивают с творчеством Джека Лондона» Как-то в Нью-Джерси в книжном магазине «Барнс энд Нобл» меня поразили книги Рытхэу на английском языке. Потом продавец показал мне журнал «Американское книжное Ревю», где о писателе Юрии Рытхэу написано такое: «…Его мастерство сравнивают с творчеством Джека Лондона, называя его сегодняшним российским Лондоном». Юрий Сергеевич, отмеченный богом человек, наделенный особым даром чутко воспринимать окружающий мир и природу, и он сумел поведать об этом другим. Как-то он признался, что по своей натуре он очень застенчивый и ранимый человек, ему трудно общаться с людьми и особенно с новыми знакомыми. И это правда, я это видел. Возможно, поэтому иногда его принимали за невозмутимого и степенного человека. И может поэтому, приняв рюмочку-другую, он освобождался от пут робости, скидывал «панцирь» закрытости, даже удивлял природной естественностью. В последние годы, пару раз на неделе, мы обязательно созванивались и встречались за ставшими уже традиционными обедами, как мы говорили «походами на обед». Чего-то обсуждали, делились впечатлениями. Он рассказывал о работе над «чукотской энциклопедией», которой был увлечен. Большой шутник и пересмешник, он был кладезем разных веселых и чудных историй. Как-то давно я спросил его: «Это, наверное, ты сочиняешь анекдоты про чукчей?» «Ну что их сочинять, они же из жизни», – ответил Рытхэу. В нем было здоровое любопытство – качество исследователя и аналитика. Он с удовольствием посещал со мной разные художественные мастерские и предприятия, с интересом наблюдал работу кузнецов у пылающего горна, распиловку и обработку гранита. Но самое главное, своим творчеством Юрий Рытхэу прославил немногочисленный чукотский народ, достойно представляя его на всех континентах земного шара.
Татьяна АКУЛОВА-КОНЕЦКАЯ, гендиректор Морского литературно-художественного фонда им. Виктора Конецкого «Смотрел на мир как будто с высоты Космоса» Он хотел быть писателем. И писателем стал, найдя свою тему, выработав свой язык, свою эстетику. Юрий Сергеевич, я думаю, умел учиться как не многие из писателей его поколения, рано поняв свое предназначение: показать миру, как огромна Россия, как велик ее фасад – побережье Ледовитого океана от Мурманска до бухты Провидения. Рытхэу вырос на берегу великого океана, который, по словам Виктора Конецкого, «существо космическое», поэтому смотрел на мир как будто с высоты Космоса. Так стал философом. Отсюда, мне кажется, и притчевость многих страниц его прозы. Хотя правда и в том, что притча в прозе Рытхэу от глубокого знания культуры своего народа. Его взгляд на человека, на человечество в целом был сформирован не книжными знаниями о мире (а читателем он был увлеченным и вдумчивым с детских лет). Юрий Сергеевич говорил, что в его жизни было два судьбоносных события: довелось родиться в Уэлене, на Чукотке, в юности встретить Галю. Свою жену Галину Петровну, подарившую ему троих детей, самого строгого и умного своего критика, любил беззаветно. Как-то долго не звонил, потом сказал: «Я писал о Гале». Жалел, как все мы жалеем потом, что не был щедр на выражения чувств любимому человеку, стеснялся своей нежности. «Да, как важны такие мелочи…» Рукопись своей повести, посвященной Галине Петровне, читать не давал, сказал: «Детям, чтобы помнили и поняли»… Не все написанное Юрием Сергеевичем опубликовано. У читателя есть надежда увидеть новые книги Юрия Рытхэу, а значит, его жизнь продолжается.
	Ефим РОГОВЕР «Писателю необязательно знать, что о нем пишут» Юрий Рытхэу наиболее известный чукотский писатель не только в России, но и во всем мире. Среди всех питерских писателей он имел самую большую славу на Западе. Я очень увлекся творчеством Рытхэу и считаю его необычайно интересным. Но к критическим работам о себе Рытхэу относился достаточно сдержанно, считал, что писателю необязательно знать, что о нем пишут. В отличие от других северян, он открыто говорил о достаточно мощном воздействии на него русской литературы. Есть у Юрия Рытхэу такая книга «Под тенью волшебной горы», где целые главы посвящены русской литературе. Первая автобиографическая трилогия, которую написал Рытхэу, «Время таяния снегов» на самом деле тесно связана с трилогией Горького – «Детство», В людях», «Мои университеты». Там много перекличек на сюжетном и ситуативном уровне, образный строй очень созвучен. Из всех северян Рытхэу самый продуктивный автор. За свою жизнь он написал порядка 25 романов, только опубликованных. Он прекрасно владел русским языком, тот был просто необходим ему, был адекватен его мышлению. К сожалению, на родине в последние годы Рытхэу утратил былую популярность. Юрия Сергеевича беспокоило, конечно, что в России его издают значительно меньше. Зато на Западе, в Швейцарии и Китае, вышло несколько собраний сочинений. Его уже несколько десятилетий активно печатают в Америке, Канаде, Германии, Дании. Сейчас в издательстве «Звезда» находится последняя законченная рукопись – «Моржовые зубы». Он мне рассказывал и показывал, как работает над этим произведением, но прочитать его я не успел. Лучшей его вещью, как мне представляется, является небольшой роман «Самые красивые корабли». Произведение изумительное, построенное на лейтмотивах, необычайно музыкально. Юрий Сергеевич вообще очень любил и тонко понимал музыку, и это его причастность музыке сказывалась в творчестве. Затем «Сон в начале тумана», пожалуй, наиболее его известная вещь и весьма популярная на Западе (видимо, потому что по сюжету иностранец в силу обстоятельств оказался среди чукчей и приобщается к характеру чукотской жизни). Если пользоваться старым выражением, то Рытхэу был присущ глубочайший внутренний интернационализм, он много думал о других народах, о скрещении судеб. Есть такое представление, что на конец 1980-х начало 1990-х пришелся творческий спад писателя Юрия Рытхэу. Но тот факт, что он создал три очень интересных романа («Интерконтинентальный мост», 1989 г., «Остров надежды», 1987 г., «Магические числа», 1986 г.) плюс еще несколько повестей, не позволяет считать, что это был период упадка. Его укоряли также за то, что во многих произведениях очень густой, щедрый автобиографизм. Но я всегда считал, что это не только не вредит его произведениям, а что, возможно, это самое интересное. Рассказ о нравах, присущих чукотскому народу, о его обычаях, ритуалах, верованиях – это раскрытие национального духа, традиций. Это больше и важнее, чем просто хорошая литература.
Владимир РОГОЗИН, коллекционер, художник Мое знакомство с ним произошло всего год назад, но в память о нашей короткой дружбе я решился написать пару скетчей, заметок. Рассказ 1. Государственная премия Речь зашла о его известном романе «Сон в начале тумана». – А ведь я тогда чуть государственную премию не получил, – начал Юрий Сергеевич. – Все поздравляли меня, выпивали не один раз, и вот, наконец, долгожданный указ. Я с утра в киоск за газетой, где списки опубликованы. Взял 10 штук, раскрываю, ищу себя – нет, ищу снова – опять нет. Бегу в другой киоск с газетами. Смешно. Приглашает меня Марков (председатель союза писателей) в маленькую комнату своего кабинета, наливает хорошего коньяку, извиняясь, начинает: «Понимаешь, все было нормально, и вдруг накануне указа то ли Брежневу, то ли Косыгину позвонил Рашидов из Узбекистана и говорит (перешел на южный акцент): «Наша республика собрала столько-то тон хлопка сырца, обеспечивая высокие темпы роста в народном хозяйстве. Но у нас нет ни одного лауреата государственной премии в области литературы». Фамилия малоизвестного узбекского поэта уже ничего не меняла. «Не обижайся, обязательно получишь свою премию на будущий год», – продолжил Марков. «А вот этого никогда не будет!» – не удержавшись, довольно резко ответил я. «Почему?!» – почти испуганно спросил председатель союза писателей СССР. «Потому что хлопок на Чукотке не растет», – поставил я жирную точку в своем дальнейшем лауреатстве. Рассказ 2. Господин президент Юрий Сергеевич был большим любителем не просто вкусно поесть, но побаловаться вкусненьким. Я угощал его налимьей печенкой. «Там у меня на родине, – начал Юрий Сергеевич, – ко мне всегда относились с особым почтением и любовью. Был такой случай, я прилетел, и меня пришли встречать самые первые лица, сам знаешь, как принимают дорогого гостя: выпили, закусили, сидим, отдыхаем. Вдруг звонок на мобильный. Хотя нет, какой мобильный, их тогда еще не было, это было еще при Союзе. Просто разыскали меня там. Звонил президент географического общества. «Да, господин президент, – перешел я на английский, – да, все нормально, могу говорить». И так мы проболтали с полчаса и, может быть, больше. Во время разговора я наблюдал за спутниками, особенно за главным КГБом, и едва сдерживал смех. По их лицам я прочел, они решили, будто я говорю с президентом США. Я не стал их разочаровывать».
	Александр СЕКАЦКИЙ, писатель, философ «Писатель совершает вторжение» В каком-то смысле подобные Рытхэу фигуры представляют собой исторический шанс целого народа. Этот шанс необязательно оправдается, но кроме него ничего не остается. Если мы попробуем этот феномен рассмотреть антропологически, легко заметить, что доклассовое и дописьменное существование социумов опиралось на какую-либо единичную фигуру, например, фигуру вождя, который по своей экзистенциальной сути был равен целому народу. Только вождь имел право поступать так, как ему вздумается. Таким образом, он своими поступками публиковал новости, то есть жизнь той или иной культуры. С наступлением цивилизации классового общества и письменности эта фигура исчезла, но на смену ей пришли мастера слова – писатели. Парадоксальным образом писатели для младописьменных культур воплощают в себе то же, что раньше воплощала в себе фигура вождя. Писатель совершает вторжение в мир больших культур с собственным опытом своего народа, и он один представляет собой весь народ. И Рытхэу, как никто другой, имел право сказать – «чукча – это я». Как бы мы ни относились к Юрию Рытхэу, но если бы он писал по-русски, не будучи чукчей, и писал бы не об этом, то чем тогда его книги отличались от обычного мастерства советских писателей? Может быть, и ничем. Но мы видим, что это не просто литература, это больше чем слова. Это действительно единица хранения, которая дает шанс культурной единице, монаде, целому народу сохранить себя. Возможно, они этим шансом воспользуются. В истории таких примеров немало: известно, что к концу XIX века всего несколько тысяч человек из еврейской диаспоры говорили на иврите. Это был книжный язык, язык торы, разговорным был идиш. Но сказалась государственная воля: сегодня иврит разговорный язык государства Израиль. Это возможный механизм того, что даже исчезающий язык, если есть некий яркий маяк, соблазн, может быть восстановлен. Тем более, когда будет нарастать и уже нарастает степень пресыщенности цивилизаций. Идея прививки инаковости для культуры очень важна. Принципиально отчужденный иноязычный опыт вносит некоторую неповторимую черту, за которую человечество должно быть благодарно. Как говорил Поль Валери, ни один жанр в истории литературы не исчезает бесследно. Даже самое скучное литературное направление хранит какое-то потайное существование, чтобы со временем сменить неизбежно скучнеющий, но наиболее яркий на сегодня жанр. Рытхэу, может быть, единственный чукча, который действительно в своей личности соединяет всю совокупность единиц хранения, и ясно, куда можно будет постучаться – вот Рытхэу, вот корпус текстов, они остались и это важнее культурно-антропологических остатков.
Григорий ТЫНАНКЕРГАВ, председатель Совета старейшин Чукотки Рытхэу – великий потомок анкальыт С Юрием Сергеевичем я познакомился зимой 1959 года в поселке Сеймчан, куда он приезжал в составе писательской делегации из Магадана. Сеймчанские геологи открыли месторождения золота на Анюе, освоение которых открывало новую страницу в жизни огромной территории, где до этого времени кочевали лишь оленеводы. Он был молод, его интересовала жизнь и работа геологов, но в первую очередь то, как отразится в жизни коренного населения золотодобыча. Близкого знакомства с ним не произошло, но я всегда с интересом читал его рассказы и повести, а потом всегда с нетерпением ждал выхода его произведений. Рытхэу – потомок великих морских охотников Берингова пролива, эскимосов и береговых чукчей, жизнь которых ярко и с юмором, а иногда с печалью описана в его романах, повестях и рассказах. На первый взгляд эскимосы и чукчи кажутся наивными до глупости, их легко можно обмануть (как Инки в повести «Прямо в глаза»), они доверчивы и открыты, но потом, прожив какое-то время на Чукотке, приезжий человек начинает понимать, что без открытости, честности, правдивости и доверии на Севере не прожить. Может быть, из-за этого в последнее время чукчи стали героями анекдотов, к ним Рытхэу относился спокойно, говоря, что он доволен популярностью своего народа. В его в чем-то автобиографическим романе «Полярный круг», повести «Ирвытгыр», а также в рассказах он вновь и вновь возвращается к культуре и танцам береговых чукчей и эскимосов через беседы с Нутетеиным и Атыком – великими танцорами обоих берегов Берингова пролива. Я сам из семьи оленеводов Западной Чукотки, языка эскимосов не знаю, но когда впервые увидел танцующих Нутетеина и более молодого Теплилека, то был поражен тем, как можно на языке жестов передать свои чувства и переживания. Помню, как в 50–60-х годах прошлого столетия мои товарищи или друзья, особенно геологи, которые, исходив сотни километров по тундре или тайге, вживались в Чукотку и, впервые видя нестилизованные эскимосские танцы, говорили, что они понятны и действуют магически. Вроде бы все просто: скупые жесты в такт звукам бубна на фоне глуховатых и спокойных песенных мотивов, идущих из глубины души. Закрываешь глаза, и перед тобой появляется то спокойная, бескрайняя гладь моря, смыкающаяся с небом, то такие же просторы тундры, где жил тысячелетиями человек. Он зависел от природы, поэтому он должен был слиться с ней, понять ее и она его. Некоторые произведения Рытхэу вызывают споры, к ним можно отнести роман «Чукотский анекдот». Рытхэу с болью воспринял события того времени, когда в одночасье, с началом перестройки, все основные предприятия закрылись, оленеводство резко пришло в упадок и народ (не только чукчи, а все, кто остался здесь) был фактически на грани вымирания. В тот период к нам зачастили гости с того берега с благотворительной помощью, и, может быть, кто-то сгоряча и говорил (это есть в романе), что лучше было бы находиться под крылом американцев. Но тем не менее никто из эскимосов или чукчей не переехал на тот берег, хотя и была возможность; потому что мы, как говорил Рытхэу, привязаны к земле предков, а она является частью России. В 2001 году пришел новый губернатор округа Роман Абрамович, и что бы ни говорили про него, но он фактически спас нас. Я благодарен Рытхэу за то, что он донес до остального мира духовные ценности нашего народа, наше эстетическое восприятие мира. Если мысленно пройтись по его произведениям, то получается своеобразная летопись нашего народа в ХХ веке. Он правдиво пишет о трудностях вхождения эскимосов и чукчей в новый мир, иногда сопровождающихся трагическими событиями. Коренные жители Чукотки всегда будут помнить своего земляка, который писал тепло о своем народе и вообще о людях, живущих за полярным кругом. Я думаю, что он обогатил не только культуру своего, чукотского и эскимосского народов, но и русскую культуру. Хотелось бы увековечить память Юрия Сергеевича, назвав его именем одну из безымянных вершин Мыса Дежнева, которую он видел с детских лет. С этой вершины видны безбрежные просторы морей Ледовитого и Тихого океана с искрящимися волнами в солнечную погоду или белыми барашками, когда дует ветер. Он любил просторы моря, где ощущается подлинная свобода и где раскрывается в полной мере духовный мир аборигенов Берингова моря, как и сотни лет назад бороздящих на своих байдарах его волны.
	БИОГРАФИЯ ЮРИЯ РЫТХЭУ Юрий Рытхэу родился 8 марта 1930 года в Уэлене в семье морзверобоя. После школы поступил в училище в Анадыре. Здесь же в газете «Советская Чукотка» печатаются его первые очерки и стихи. В 1949 году, при поддержке ленинградского ученого Петра Скорика, который работал в это время на Чукотке, Рытхэу уезжает поступать в университет в Ленинград. Еще студентом он печатается в журналах и газетах, а в 1953 году выходит первый сборник его рассказов «Люди нашего берега» (в переводе на русский А.Смоляна). В 1954 году оканчивает филологический факультет ЛГУ и уезжает вместе с женой и маленьким сыном в Магадан, где два года работает журналистом в «Магаданской правде». Первые свои тексты Юрий Сергеевич писал на родном языке, многие произведения русских классиков (Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Льва Толстого, Максима Горького) существуют на чукотском языке именно в его переводах. В это время в Магадане выходит книга, принесшая настоящую известность писателю Юрию Рытхэу – «Чукотская сага». Но Рытхэу с семьей возвращаются в Ленинград, здесь у него родились еще двое детей (дочь и сын). Уже в 1960-е годы он становится одним из наиболее популярных писателей в СССР. Почти каждые два года у писателя выходил роман, печатались повести и рассказы. Юрий Рытхэу долгое время возглавлял иностранную комиссию в Союзе писателей СССР, представлял страну в ЮНЕСКО. Был награжден Орденом «Знак Почета», являлся лауреатом Государственной и ряда международных премий. Был почетным жителем города Санкт-Петербург. С 1998 года на Чукотке проходит литературный конкурс имени Юрия Рытхэу. После распада СССР в России практически перестали издавать его книги, зато многие крупные зарубежные издательства выпускали и выпускают переводы его книг и целые собрания сочинений. Его книги выходили в Германии, Франции, Италии, Нидерландах, Испании, Японии, Индонезии. Рытхэу побывал во многих странах мира, где встречался с читателями, читал лекции. После долгого перерыва, с начала 2000-х годов при поддержке губернатора Чукотки Романа Абрамовича в России вышло несколько книг Юрия Рытхэу («В зеркале забвения», «Чукотский анекдот», «Скитания Анны Одинцовой», «Последний шаман»). Юрий Сергеевич Рытхэу скончался в Санкт-Петербурге 14 мая 2008 года.
БИБЛИОГРАФИЯ Сборники рассказов: «Люди нашего берега» (1953), «Имя человека» (1955), «Чукотская сага» (1956), автобиографическая трилогия «Время таяния снегов» (1958–1967). Повести: «Нунивак» (1963), «Волшебная рукавица» (1963), «Метательница гарпуна» (1973), «Полярный круг» (1977), «В зеркале забвения» (2001). Киносценарии: «След росомахи» (1978), «Когда уходят киты» (1981). Романы: «В долине Маленьких зайчиков» (1962), «Айвангу» (1964), «Самые красивые корабли» (1967), «Сон в начале тумана» (1970), «Иней на пороге» (1971), «Белые снега» (1975), «Конец вечной мерзлоты» (1977), «Магические числа» (1986), «Остров надежды» (1987), «Интерконтинентальный мост» (1989), «Чукотский анекдот» (2002), «Скитания Анны Одинцовой» (2003), «Последний шаман» (2004).

http://www.region87.ru/index.php?nm=7&pg=9

Саша из Певека. Он был студентом московского жд института. Что то не сложилось. (Пил? - спрашиваю. Мотает головой) в общем, теперь он на улице. Еще успел отсидеть полгода ни за что. Паспорта нет. Денег - тоже. Днем таскает груз на рынке. Вечером все спускает с сотоварищами. Дома его ждет мама - тетя Шура (у меня есть ее телефон) но у нее нет 38 тыс. руб на билет Москва-Певек и все -равно у Саши нет паспорта. Пока он еще следит за собой, откладывает 120 руб. на ночлежку (общагу для гастарбайтеров). Мама думает, что Саша работает. В этом же институте учатся две его сестры - родственницы (все люди братья). Но и они думают, что Саша работает. А Саша уже полутора ногами бомж. И зимой от отчаянья он уже перестанет следить за собой. Будет мочиться от холода и хронически больных почек как у всех живущих на улице, перестанет стричься, стирать свои белые кроссовки и станет как ВСЕ обитатели вокзалов. А мама думает, что он восстановится и вернется в Певек большим человеком.
"Уважаемые пассажиры, уступайте места пассажирам с детьми и беременным женщинам. Сообщите дежурному, если вы увидите граждан, пачкающих чужую одежду".
В московских метро не встретишь беременных женщин и их же, с детьми. Оно (метро или даже он - город) не
предназначены для жизни. А те, кто "пачкают чужую одежду" - продукт жизнедеятельности этого бессмысленного организма, из последних сил пытающиеся прилепиться к его пульсу, вообще никому не нужны. Только друг другу, чтобы согреться. Или съесть друг друга (из баек или былей тувинских бомжей - они же варят и едят друг друга - говорила вернувшаяся после скитаний по люкам и подвалам пьющая родственница, моей подруге).
Я хочу отправить Сашу домой. Ищу адрес, ну почему бы и не Абрамовича. Была такая женщина - Евдокия Гаер, представляла нанайцев в Верховном Совете. В том еще, демократическом. Сашу нужно отправить домой к маме.
Если бы был жив Рытхэу, я бы пошла к нему. но он умер весной в Питере. Оставив последнее - "Дорожный лексикон" - трогательный документ об истории Чукотки в советский период. Журнал "Звезда" за апрель.
Сашу надо отправить к маме. Москва сожрет и выблюет чукотского мальчика. Танцующий мужичок - ничего о себе не рассказал. Но он тоже почти Саша. Только старше. И жить ему, следовательно, еще меньше. Здесь и сейчас. В этой стране, где умирают пьяными и танцуя. Зло и бесшабашно.

Если не указан автор, значит, снимки plimpa

Купила Бабеля для любимого фотографа. Помимо любви к нему, люблю ему читать. Иностранцу легче понять Россию не по ее истории, а слогу. Бабель очень кинематографичен. Его язык - сценарный. "Историю моей голубятни" я вижу. Слова мгновенно облекаются в образы. Я даже слышу звуки. Это - кино. Это нужно снимать. Это нужно показывать. Это документальность не меньше, чем "Обыкновенный фашизм" Кармена. А "Слепые"? И в целом цикл "Одесских рассказов" - вневременной и очень уместный сейчас. С финалом Бабелевским мозг отказывается соглашаться. Когда ты - читатель, и ты знаешь, чем закончится это детство и скрипка, и голуби, и Тифлис, и море - отчаянье парализует.